ищ материлы по кетскому языку, а нахожу всякий трэш типа "Русско-казахского словаря по микробиологии"...

[ вот так всегда... ]

[ Все знакомо... ]

[ Просто. ... ]

[ Легкие обожгло не огнем - водой... ]

[ Тишина, как кирпичная кладка... ]

Обои поклеим попозже, но жить уже можно. Теперь - переезд.

Всяческие-Благодарности Дмитрию. =)

[ Новоселье ]

Ortin ulput laorper ciduis et, sequatinisi bla facipis ecte molore dolobor ad magnim incing euismolore tet nis er in veniamcore facipit enit, quat. Em quat am alisi.

Feugiate magna facidui sciliquat, sim ipsusci ero consendiat utpat nummodio eu faccum iure dipsustio et laortionse magnim ipis eum irilis aliquis doloreet laorem zzrilis cidunt num nos do dolut ex erat. Duiscidunt nim delenit accum quipit ing eum eum zzrit adip ea commodolenis nullut nullutpat.

Tat, velessis dunt deliquamet augait lobore vel dolor aliquipit in et ipsum iriure modiatio dolore commy num venis er susci blam, sed tatumsan veriusci bla atin hent ipsuscilis do commy nulput at. Ulla faccum zzrit acipit, conumsan venim quat, conum zzriure dolor sumsan euguercipis aliquat at dit veliscilla feuisi tio dolorem volorper illa faccum aut alit lutetue dolor sisse faccum et iliquatie delisci liquamet niat. Duis dolobore

Вот и думаю теперь.

II.

Свет. Пока еще – где–то за границей закрытых век. Всегда – где–то за пределами мира человеческого – на периферии, где одни мудрецы да безумцы. И нет разницы между ними.

Камера. Тесная коробка с проницаемыми стенами–стеклами. Миря – только через стекло. Иногда завидуешь бабочке по ту сторону стекла – в ее воле не замечать стен, она может залететь в твою камеру, пару мгновений погреться у догорающего очага твоего сердца и – улететь…

Мотор. Человечек внутри. Внутри человечка – его несчастный мозг, не отдыхающий даже во сне, не умеющий отдыхать. Щелк! Снимок готов. Поворот головы – череда снимков. День прошел – все в архив, давно превратившийся в свалку. А утром – снова: щелк–щелк–щелк…

 ***

Глаза открыты. Щелк. Утро. Снег. По снегу – люди. Щелк. Затяжка. Глоток кофе. Шаг. Шаг. Шаг. Затяжка. Шаг. Сжать стены – теперь площадь камеры минимальна – нужно идти. С какой легкостью предметы проходят сквозь стены…

Лестничная клетка. Дверь. Дверь. Дверь. Щелчок – в этот раз замка – вечная тяга человека закрывать – двери от чужих, глаза на несправедливость, уши от надоевших, себя – от всех… Ступень. Вторая. Третья. Дальше – автопилот. Снова дверь – подъезда. Открылась – щелчок. Закрылась – щелчок. Теперь – только мысли и скрип снега…

***

Сейчас рано темнеет. Обратная дорого – в электричке. Рядом –  какой-то пьяный – лицо, которое и запоминать не хочется, потрепанная куртка и рыжая клочкастая шапка, – хриплым голосом спорит с хрупким юношей-одуванчиком в красной шапке. Достает бутылку "Трех семерок" и три пластиковых стаканчика. Смотрит на меня: Будешь?" Молча киваю. Разливает. Выпиваем. Дальше хриплый голос вещает о том, что любви нет, что "баба есть баба" и т.д. Одуванчик спорит, рассказывает о какой-то своей богине, а  смотрю "на улицу сквозь грязную изморозь на стекле, постепенно согреваясь и задремывая…

… воздух в этом кабаке настолько кишит мухами, что стал похож на суп, стоящий передо мной. Здесь почти нечем дышать от дыма, перегара и веселья, разжигаемого группой то ли цыган, то ли евреев, беснующихся на сцене. В моей руке – грязная глиняная кружка, которой пристукиваю по липкому столу в такт музыке.

Кабак полон народу – все один к одному – обрюзгшие, хмельные, веселые. Почти с каждым – подруга под стать. И на моих коленях – тоже кто-то хрипло смеется, обвивая мою шею тяжелой рукой. Поворачиваю голову.

Когда-то она была прекрасна и невинна – что-то до сих пор нет-нет да и промелькнет – то в почти выцветших глазах, то в нетвердом движении головы. Волосы ее – раньше наверняка красивые и темные – теперь превратились в грязный парик обесцвеченных по конечной моде волос с отросшими корнями "своего" цвета, этакие лохмотья на голове.

Солист – рыжеватый детина с огромными усами и здоровенной серьгой в ухе – идет плясать по столам, и весь его оркестр – за ним. Моя подруга поворачивается ко мне, хохоча и показывая желтеющие зубы.

– Где мы? – спрашиваю, икая.

– А сам, значит, не видишь? – чокаясь с моей кружкой. – Скажи лучше, куда дальше?

Беру кружку и выпиваю. Горло дерет.

– Молчишь, значит? А вот я тебе скажу…

Детина перепрыгивает на наш стол, решив, видимо, допеть на нем, заигрывая с моей подругой:"… Виолетта, мадамочка моя…"

Она что-то шепчет мне на ухо, но слышу лишь залихвацкое:"А ну, подайте нам карету – вот эту – и мы поедем в…"

Меня будят. Пора выходить.

Улицы пустынны и тихи -

Никого не тянет на грехи.
***
 ***

Вся моя жизнь –

                           наступающая осень.

Ей наступать-то вроде больше некуда.

И угол наклона земной оси

Влияет на скорость падения листьев

                                                            и ветра.

Я сам такой лист,

                           неизвестным деревом сброшенный.

Легкомыслие кончилось: пора уже падать вниз,

На землю,

                  чтоб в память об этой осени

Умереть окончательно

                                    в страницах забытой книг-

И-

сключительное невезение –

                                             ветер меня несет и тащит,

Словно боясь, что наземь уронит.

А я, в мечтах о земле пропащий,

Забыл уже думать

                              о недоступной кроне.

Вроде бы я и не одинокий,

Ведь

         вокруг меня множество листьев...

Но одиночество - окись.

Въелась - и щелочью не выстирать...

Наверное,

               книжным живется проще –

                                                            пронумерованы,

упорядочены

                     редактора рукой...

Мы же - в падении ищем ровню

И не находим такой...

Ускорьте время! Мерно, шаг вперед,

Сначала осторожно, неотступно…

Ускорьте время! Пусть оно умрет,

Бесцеремонно вытирая ступни

Об жалких смертных. Ускоряя ход,

Само себя забудет неизбежно.

Засуньте время в каменный живот

Безвременья пустыни снежной…

Секунды – что?! Просыпанный песок,

Мучительный, жестокий, аккуратный,

Что отливается свинцом в висок,

На покрывалах оставляя пятна.

Сто лет пройдут быстрей, чем пять секунд.

Из моих строчек ускользает тема…

Все, кто живет, когда-нибудь умрут.

Ускорьте время! Убейте время!..

***

Сколько кровей во мне понамешано,

Не знают даже черти в Аду.

Сколько людей до меня перевешано,

Чтобы попасть к ним на сковороду...

Может быть, скоро и я попаду.

Асфальтовый закон затыкает мне рот…

Е. Летов

Какая сегодня ночь! Полнолуние! Сегодня луна – главное светило! Звезды – не в счет! Их просто нет!

Я лечу в этом жутком лунном небе. Лечу. Без всяких механизмов. Без крыльев.

Может быть, мне это снится? Нет. Я лечу и четко ощущаю сопротивление воздуха на своем лице.

Вокруг меня растекается Оно, Молчание! Не тишина, а именно Молчание! Всеобъемлющее, Жуткое Молчание! От него не спрячешься. Оно заполнит все и заполучит любого. Оно везде!

Молчание…

       В дыхании ветра и сне деревьев…

Молчание…

       В полете птиц и шуме переката…

Молчание…

       В тусклом свете редких звезд и огромной Луны…

Молчание…

       В душах спящих людей и мыслях бродячих собак…

Молчание…

На соседней крыше сидят два сумасброда, таких же, как и я. Один сидит, меланхолично глядя в даль. Другой же негодует: пытается кричать и сильно машет руками, так что оступается и падает с крыши. Но его подхватывает Молчание.

Он снова пытается кричать, надрывая связки. Снова падает. И снова, не разбившись, кричит. Его лицо искажается болью ненависти, ненависти к себе, а особенно к Молчанию …

Он падает в третий раз. Разбивается. Но даже сейчас, когда жизнь почти покинула его, он продолжает борьбу.

Бесполезно. Никто не может справиться с   Молчанием…

  Но это не значит, что не стоит бороться! Дерзайте…

Леденцовая сладость на листьях губ. Невесомость. Неизвестность. Небытие.

Стряхнув со своих веток снег, ты пробираешься мимо себя, прорывая черную дыру в теле Вселенной.

Ощетиня мертвый металлический ирокез, твоя неопределенная душа проваливается вслед за тобой. И еще дальше. Уставшая от диктатуры социума, твоя душа подхватывает на руки старый истертый вопрос: Rock'n'Roll мертв? И ищет, ищет всеми клочками себя.

Поправив ржавую оправу на нелепой переносице, твой покинутый мозг живет лишь надеждой на Завтра. И на завтрашний завтрак.

Вокруг Тебя темнота, а вернее Пустота, в которой темнота есть самый яркий свет.

Топая по желтому кирпичу сознания, твоя раздвоенная личность спорит сама с собой. Проходя через реку твоей синей застывшей крови, она окончательно разделяется.

Вот Он, Ты стоишь на левом берегу и смотришь на Тебя, стоящего на правом…   

А вокруг Пустота….

Жизненно необходимый глоток бензина…Прикосновение. Погружение. Растворение.

Глаза. Ядовито-серые глаза. Прожигают. Проникают. Ластятся…

Блеснув металлическим лбом, Человек прошел мимо статуи Великой Матрешки – символа внутренней сложности и простоты. Над деревянной бабой нелепо виднелась надпись: "Жизнь за стеклотару?!"

Сжав в кулаке стеклянные гроши, висевшие в дырявом воздухе кармана, Человек сплюнул на пьяный асфальт все чувства, какие могут испытывать роботы-Человеки. Он посмотрел по сторонам и надел черную шляпу с засохшей розой и грязными полями, на которых пытались расти картошка и сметана с луком и сыром. Он дошел до угла круглого дома, в котором жили чукчи.

На углу круглого дома висел огромный экран. По нему показывали 3й раунд боя: Церковь – Государство.

Человек достал папиросу и зажигалку. К нему подошел еще один робот и попросил прикурить.

- Не курю, - сказал Человек, закуривая. Он надел черные очки и пошел обращать в католичество славян, прибалтийцев, китайцев…